30 декабря 2018 года старейшей прихожанке Скорбященского монастыря Аполлинарии Михайловне Смирновой исполняется 90 лет.

17 сентября 2017 года на приходском празднике «Осенние встречи» мы чествовали почетных прихожан Скорбященского женского монастыря — кому за 70 (см.: http://ntobitel.cerkov.ru/2017/09/19/nas-sobrali-svyatye-petr-i-fevroniya/).

Старейшие прихожане обители – это, можно сказать, ее алмазный фонд. Одним из таких бриллиантов является Аполлинария Михайловна Смирнова. Она родилась в далеком 1929 году. Всегда интересен жизненный опыт людей в столь солидном возрасте: как они росли, как пришли к вере, сохранили и передали ее детям и внукам.

Смирнова Аполлинария Михайловна 1928 г.р.

В ожидании 90-летнего юбилея Аполлинария Михайловна поделилась с нами рассказом о своей жизни:

«Я родилась в Калининской области в деревне в 200-х километрах от областного центра.

Отец Михаил Селиверстович был по профессии бондарь. Первая его жена умерла, и он остался с двумя детьми на руках. Потом он женился на моей маме Павле Егоровне, и у них родилось еще трое детей. До войны отец работал председателем колхоза. Его племянник, колхозный бригадир, тихонько сказал папе, что он, опасаясь ареста, собирается тайком уезжать и советовал то же самое сделать моему отцу, предупреждая его о возможных репрессиях. Годы, действительно, были очень опасными. Но отец свой пост не оставил. Бог спас его жизнь болезнью: после воспаления легких папа уже не мог исполнять обязанности председателя колхоза, получил справку на право выезда из деревни, и мы переехали.

Во время войны фронт подошел очень близко к нашей новой деревне – всего 2 километра, и мы эвакуировались в Горьковскую область. Когда осенью 1941 года подъезжали к Москве, состав разбомбили, взрывной волной я оказалась выброшена из вагона. Очнулась я в скирде соломы рядом с железной дорогой. Три вагона были покорежены. Одна добрая женщина помогла мне подняться, найти родителей, слава Богу, что никто во время обстрела из моей семьи не погиб.

Приехали мы в химлесхоз, где добывали живицу. Жили мы в лесу, где стояли два барака. Нам дали комнатку. До ближайших населенных пунктов Воскресенск и Воздвиженск было 50–60 километров. Идти до них надо было лесом. Страшновато: водились рыси. Редко если попутка колхозная подвезет.

Учиться в химлесхозе было невозможно. К тому времени я закончила 4 класса, а в семилетку надо было ходить за 6 километров. Я, три брата и сестра совершали этот путь до тех пор, пока однажды зимой нас не окружила стая волков. Нас спасло только то, что мы были уже рядом с участком – виднелись огоньки станции. Вожак стаи двинулся вперед на нас, а трое волков поменьше стали нас окружать, а пятый ждал в сторонке. Моя сестра сильно закричала, и мы побежали во всю мощь к участку. Больше я в школу не ходила. Жить в сельском интернате мы не могли, так как у родителей не было средств нас содержать, поэтому мы стали по мере сил помогать маме собирать живицу, а потом уже работали самостоятельно.

Мама и отец были людьми верующими. И старшая сестра глубокой веры была. Отец читал церковные книги, но никогда на виду они не лежали, он их прятал. В доме были и иконы в небольшом иконостасе, старые, темные. Венец на Пресвятой Богородице позолоченный помню.

Папа, бывало, сядет за стол, возьмет коробок, раскладывает спички и вдруг так невзначай говорит:

– Победа будет за нашими.

– Тять, как это?

– А вот так.

А еще говорил:

– Будут птицы летать с железными клювами и долбить людей. Весь свет будет перепутан проводами. Будем жить плохо-плохо, но доживем до тех пор, когда всего в магазинах будет полно, а купить не на что.

Я, как девочка любопытная, ничего не понимая из его рассказов, спрашивала его, но он как-то отмалчивался.

Впрочем, жили мы бедно, лебеду, крапиву, пеньки старые ели. Сеяли их с труху, в муку, которой было очень мало, добавляли.

Познакомилась я со своим мужем Милюсом Зильбертом, когда мне было 16 лет. По-русски он говорил плохо, знал только иврит и литовский. Милюс был из города Зарасай в Литве. Когда приблизился фронт, он с братом ушел на восток, а родители с младшей сестрой и семья старшей сестры остались. Все они погибли в еврейском гетто. Он узнал об этом уже после окончания войны, когда, взяв отпуск, пытался найти их следы. Через много лет, в 1995 году, мы приезжали на место, где в братской могиле были похоронены 8 тысяч человек. Тела расстрелянных фашисты складывали штабелями в ров, засыпали известкой и совсем немного присыпали землей. Местные жители рассказывали, что несколько лет к месту массового захоронения было невозможно подойти из-за нестерпимого запаха, здесь кипела, бурлила, шевелилась земля, совсем не летали птицы, а в течение последующих 50 лет не выросло ни одно деревце, и живность там тоже не водилась. Как будто адское место! Там меня посетило чувство, как будто я повинна в их смерти. Долго я не могла успокоиться после этой печальной поездки. Через два года мужа не стало.

Попал же он из Литвы в Горьковскую область так. Во время движения на восток был ранен в голову, из госпиталя его отправили в воинскую часть в Липню. Неподалеку был военный аэродром. Там военнообязанные (это были ребята всех национальностей: татары, болгары, армяне, русские и др.) валили лес, грузили его на вагоны, ремонтировали трактора, машины, а Милюса определили в конюшню подковывать лошадей. Кузнец был он отличный – еще в Зарасае он помогал отцу в кузнице! Впоследствии их часть перевели недалеко от Мурома, а мы, бывало, ездили в церковь, где покоились мощи святых Петра и Февронии Муромских. Монахи нас встречали, все показывали, объясняли.

Когда Милюс заболел сыпным тифом, ему потребовалось усиленное питание – молоко. Он приходил за ним к нам за два километра: у нас была корова. Мама сначала продавала молоко, а потом сказала: «Это милостыня», так как моего брата под Сталинградом убили – на помин его души. Отец давал ему табак, который сам выращивал. Четыре года ходил к нам, играл на гитаре, которая осталась от военнослужащих, девчонки собирались, пели, танцевали. Случалось, что в близлежащий совхоз ходили кино смотреть.

Смирнова Аполлинария Михайловна в молодости

Когда мне исполнилось 19 лет, Милюс меня как-то спросил:

– Ты за меня замуж пойдешь?

– Пойду, – говорю, как будто бы шуткой. Жалко мне его стало.

Мода в те времена была такая: если девка замуж выходит, то в приданое надо было приготовить никелированную кровать, перину, пуховые подушки, тюлевые занавески на все окна мужниного дома (хоть их десять). А взять где? Только у барыг.

Мама мне сказала:

– Приданого я тебе не дам, хочешь идти за него – иди. Неволить не буду. Решай сама.

И предупредила:

– Характер у него крутой, поблажки тебе не будет.

Впрочем, муж ко мне хорошо относился, никогда не обижал.

В новом месте его службы жить было негде, и поэтому я, будучи беременной своим первенцем, жила у родителей. С мужем я воссоединилась, когда сыну было больше года. Первые роды были неблагополучные. Сынок родился в самый лютый мороз – 5 января. Акушерки опытной не было, и я умирала. Вызвали старого врача – он меня и спас. Как сейчас его слова помню: “Анна Ивановна, на пенсию пора, не мучай женщин”. Из больницы до нашего леспромхоза надо было 8 километров пешком идти, а я несколько метров пройти не могу. Ни лошади, ни машины нет. Сестра меня на санки посадила с ребенком и повезла.

Как приехали, мама запричитала:

– Заморозили ребенка…

Стали меня к жизни возвращать. Поднялась я на молоке, которое пила по 2 литра в день. Стала потихоньку вставать. Гуляла по 5–10 метров, потом больше. Телефонный столб, до которого вела меня, поддерживая за плечи, сестра, поначалу казался очень далеким. Через месяц окрестили ребенка в Кулебаках.

Бог спас меня не только во время родов, но и от потери зрения. Когда мне было 27 лет, а дочке Иринке 2 года, обнаружился у меня туберкулез глаз. Наметилось бельмо. Все врачи от меня отказались. Поехала я в г. Ветлугу, там был врач, ученик доктора Филатова. Он прописал мне лечение и строго-настрого сказал: ни грамма спиртного. Не выдержала я. Может, только и глоток сделала, и болезнь вернулась с новой силой. Доктор этот (Царствие ему Небесное) снова меня вылечил.

Я дала обещание, что если поправлюсь, обязательно поеду в храм и поставлю Богу свечки. Прошло примерно полгода после моего выздоровления, и стали мне сниться страшные сны: змеи на меня набрасываются, жалят меня, ползают по мне, и я не знаю, куда от них деваться. Измучили они меня, особенно одна крепко жалила меня в палец. Одна благочестивая женщина мне подсказала:

– Ты, наверное, Поля, какое-то обещание не выполнила.

Тут-то я и вспомнила о давно позабытом. Но исполнить сказанное мною было непросто. Храма действующего поблизости не было. И вот как-то раз поехали мы за поросятами в село за 30 километров. Вижу: храм. Я бегом побежала в церковь. Купила кипу свечей, и служитель храма помогал мне их ставить ко всем иконам. С тех пор глаза меня не беспокоили. Милостивый Господь отвел меня от слепоты и физической, и духовной. Надо исполнять обещания».

Вознесенский храм. 1976-1977 гг.

В Нижний Тагил Аполлинария Михайловна вместе с мужем и двумя детьми приехала в 1971 году. Через год они поселились в доме недалеко от бывшего Скорбященского монастыря. Выглянешь из окна – храмы стоят разрушенные, без куполов. Сначала ходила молиться в Казанскую, Свято-Троицкую церкви. Когда стали восстанавливать Вознесенский храм, она стала приходить на службу сюда и помнит, как сверху лилась вода – везде стояли ведра, чтобы ее собирать. Почти 20 лет по мере сил она старается приходить на службу. Вот и в воскресный день – день своего 90-летия – она будет в храме, где ее поздравят батюшки Евгений и Алексий, матушка Мария с сестрами и прихожане.

У Аполлинарии Михайловны 5 внуков, 6 правнуков, самому младшему из них 2 года.

Сердечно поздравляем дорогую Аполлинарию Михайловну

с 90-летним юбилеем!

Многая и благая лета!

Рассказ А. М. Смирновой записала В. Чемезова, зав. архивным отделом монастыря

(32)

Объявление

Оставить ответ

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

[FTVI]
Перейти к верхней панели