Путями новомучеников. Часть 3

15–17 июня 2026 года настоятельница Скорбященского женского монастыря игумения Мария с сестрами совершила паломничество в Подмосковье. Представляем третью, заключительную, часть путевых записок об этом маршруте. Последняя остановка – Серафимо-Знаменский скит, место монашеских подвигов схиигумении Фамари (Марджановой).

Дорога в Серафимо-Знаменский скит, история которого связана с именами епископов Арсения (Жадановского) и Серафима (Звездинского) и схиигумении Фамари (Марджановой), была недлинной, но переход от шумной, раскаленной подмосковной трассы к тихому и прохладному домодедовскому лесу был настолько стремительным, что напомнил столь же недолгий период существования обители: строительство скита началось в июле 1910 года и завершилось в сентябре 1912 года, а в 1924 году он был закрыт. По обеим сторонам лесной дороги тянулись стройные сосны, и воздух, густой от запаха хвои и нагретой травы, дышит покоем. Скит – открытая территория только во время богослужений, но для уральских паломниц врата открылись. Обитель встретила тишиной – особенной, в которой слышно, как шепчет ветер в кронах и поют птицы. Небольшая обитель стоит уединенно, словно спрятанная от мира, и совершается здесь глубокая, собранная молитва. Покой нарушают только украинские беспилотники, летящие на Москву.

Монахиня Севастиана, встретившая паломников, начала рассказ об этом святом месте и его насельницах. Потом матушка Иннокентия поделилась с гостями историей возрождения скита и жизнью женской общины.

Архитектурный облик обители глубоко символичен: квадратная ограда размером 33 на 33 сажени (это немногим больше 70 метров) хранит память о годах земной жизни Спасителя, а двенадцать келий по периметру напоминают об апостолах. А вот перед нами западные врата с мозаикой, запечатлевшей Вход Господень в Иерусалим, и дорожка с мозаичными одеждами, постеленными перед Спасителем, и двухъярусный храм: верхний – с престолами во имя преподобного Серафима Саровского и иконы Божией Матери «Знамение» и нижний – во имя святой равноапостольной Нины, просветительницы Грузии. Это жемчужина русского модерна, созданная гением Алексея Щусева. В начале прошлого века он возвел здесь шатровый храм, чей строгий крестчатый объем из кирпича увенчан стройным световым шатром с четырьмя рядами кокошников, символизирующих апокалипсических старцев. Этот уединенный дореволюционный скит с тридцатью тремя сестрами по годам земной жизни Спасителя, основанный игуменией Ювеналией (таково было имя в иночестве и монашестве княжны Тамары Александровны Марджанишвили) и ставший последним пристанищем для монахинь Подольского уезда, дышит историей и молитвой, воплощая в камне гармонию древних традиций и новаторского стиля в архитектуре. Даже колодец сохранился с тех времен.

Окна имеют вытянутые пропорции и завершаются полукруглыми или слегка заостренными арками, характерными для древнерусских храмов. Их обрамление выполнено с использованием простых, но элегантных наличников, которые гармонично вписываются в общую композицию фасада. Эти детали делают окна важной частью символического языка здания: они впускают внутрь мягкий, рассеянный свет, создавая в интерьере атмосферу молитвенного уединения и покоя, а снаружи оживляют фасад игрой света и тени.

Мы поднялись по каменным ступеням и остановились перед входом. Внутри полумрак… Иконы смотрят с тихой строгостью и одновременно с бесконечным вниманием к человеку. Казалось, что время здесь течет иначе – медленнее, глубже, полнее. В храме идет ремонт перед днем памяти преподобноисповедницы Фамари (он празднуется 23 июня) и подойти к мощам невозможно, но согревает рассказ о подвижнице, оставившей блестящую мирскую будущность ради Господа Иисуса Христа.

Схиигумения Фамарь (в миру – княжна Тамара Александровна Марджанова) родилась в 1868 году в Грузии. Ее юность была озарена светом поэзии  и музыки, но внезапная встреча с монашеской жизнью навсегда изменила ее судьбу: оставив мирские блага, она посвятила себя Богу. Вдохновленная примером просветительницы Грузии святой Нины, Тамара приняла постриг и стала игуменией Бодбийского монастыря, а затем – настоятельницей московской Покровской обители.

Смирение и любовь к молитве привели матушку к созданию Серафимо-Знаменского скита под Москвой – места уединенной молитвы. Он был устроен по строгому уставу. Когда после революции скит был закрыт, его основательница прошла через аресты, тюрьму и ссылку в суровую Сибирь. Даже в заключении и болезни схиигумения Фамарь сохраняла удивительную светлость духа, согревая любовью всех окружающих – от сокамерниц до комиссаров. Ее письма – удивительны!

Вернувшись из ссылки тяжело больной, она поселилась в Подмосковье, где до последнего дня принимала людей, утешая их мудрым советом и горячей молитвой. За несколько дней до кончины художник Павел Корин запечатлел ее одухотворенный образ на портрете. Скончалась матушка Фамарь 23 июня 1936 года, завещав своим духовным чадам хранить веру и милосердие. Сегодня память о ней сияет как тихий светильник веры посреди бурь XXI века.

Здесь, в скиту, схиигумения Фамарь подвизалась, здесь ее душа училась смирению и любви, здесь она вела сестер по узкому пути монашеского делания. В этих стенах звучали ее наставления, в этих кельях рождались молитвы, которые и сегодня хранят этот уголок земли. Ее жизнь была как тихий свет лампады – не ослепляющий, но согревающий и освещающий путь другим.

В храме, где почивают ее мощи, только простота, за которой скрывается великая глубина. А тем временем над лесом медленно разливаются сиреневые сумерки, и небо становится все глубже. В душе рождается чувство удивительной тишины – не пустоты, а наполненности. Будто сама земля этого места впитала в себя десятилетия молитв, слез и радостей тех, кто здесь жил, и теперь щедро делилась этим сокровищем с каждым, кто приходил сюда с открытым сердцем.

И в этом вечернем покое особенно ясно звучали слова, которые могли бы принадлежать самой матушке Фамари: «Не ищи великих подвигов, ищи любви – и в ней найдешь все».

Спускаясь по узкой каменной лестнице в нижний – грузинский – храм, ты будто перешагиваешь границу двух миров. Сверху, в верхнем храме, свет льется свободно, щедро, а здесь, внизу, он становится густым, тягучим, словно мед, и ложится на стены теплыми пятнами. Воздух стал прохладным, пахнет камнем, ладаном и чем‑то древним – будто сама земля хранит память о далеких горах, о ветрах, гулявших по ущельям Грузии.

Храм невелик, но в этой тесноте не чувствуется стеснение – напротив, возникает ощущение, что стены бережно обнимают каждого, кто сюда вошел. Все здесь дышит Грузией: низкие кованые царские врата, изогнутые, точно вьющиеся виноградные лозы – будто кто‑то взял живую ветвь и превратил ее в металл, сохранив каждую завитушку. В иконостасе – всего две иконы: Спасителя и редкий образ «Богородице, Ты еси Лоза истинная». На нем Богородица предстает как живая лоза, а Христос – как гроздь, полная сока и света. И в этом образе слышится грузинский гимн виноградной лозе – символу жизни, жертвы и радости.

По всему периметру, под самым сводом, идет мозаика, выложенная руками сестер обители. В полумраке ее цвета кажутся приглушенными, но стоит подойти ближе – и в них вспыхивают искры: алый, как спелый гранат, изумрудный, как горные травы, золотой, как солнце над Мцхетой. Мозаика рассказывает без слов о Грузии – о ее горах, о терпком вине, о молитвах на рассвете.

Справа от алтаря возвышается большая икона равноапостольной Нины, просветительницы Грузии. Ее написал грузинский иконописец специально для этого храма, и в ее лике есть что‑то особенное: не только кротость, но и твердость, словно она и сейчас готова была пройти через снега и бурю, лишь бы донести свет веры до тех, кто ее еще не знает. Рядом с иконой горит лампада, и ее пламя чуть подрагивает, будто от ветра, которого здесь нет, – словно до храма долетает отголосок горных ветров Иверии.

Почти все образы в этом храме хранят мощи почитаемых в Грузии святых – здесь собрались живые свидетели трудного, но славного прошлого. Здесь ощущается присутствие матушки Фамари, грузинской княжны Тамары Марджановой, которая принесла в этот уголок Подмосковья частицу своей родины. Ее любовь к Грузии жила в этих стенах, в изгибе кованых врат, в мозаичных узорах, в самом духе места. Казалось, что она и сейчас тихо пройдет между рядами, поправит лампаду, произнесет молитву на двух языках – русском и грузинском, – и этим соединит две земли, два народа, два сердца.

Когда по узкой лестнице поднимаешься наверх, в душе остается свет нижнего храма – неяркий, но глубокий, как свет далекой звезды, как память о земле, где виноградные лозы оплетают древние церкви, а молитвы звучат, словно песня, идущая из самого сердца.

После храма паломники попали в скитскую библиотеку и музей матушки Фамари, где время стало почти осязаемым. Они размещаются в скромном доме, посвященном апостолу Иоанну Богослову, будто специально сбереженном для того, чтобы хранить не вещи, а дыхание прошлого. Дверь открылась с чуть слышным скрипом, и пахнуло стариной. Здесь нет ничего лишнего: ни кричащих витрин, ни холодного блеска стекла. Экспонаты лежат и стоят так, словно их только что ненадолго оставили, чтобы выйти на молитву или помочь сестре.

На столике под едва заметным стеклом покоится потертый молитвослов с пометками на полях – мелкими, аккуратными, будто матушка боялась занять слишком много места на странице, словно и в письме должна была хранить смирение. Рядом – простые четки: столько раз их перебирали в темноте ночных бдений, столько раз шептали одни и те же слова, пока они не стали дыханием.

В углу стоит маленькая келейная икона, потемневшая от времени и копоти свечей. Лик едва угадывается, но взгляд, казалось, видит все: и усталость, и страх, и ту внутреннюю борьбу, которую не показывают никому. Рядом висит фотография: матушка Фамарь в молодости – еще княжна Тамара Марджанова, тонкая, с гордой осанкой, но в глазах уже тогда читалась какая-то особая собранность, будто она уже знала, что ее путь будет не тем, который ей пророчили.

У стены стоят простой деревянный стул и низкий столик, на котором лежит тетрадь в потрепанном переплете. В ней матушка записывала наставления для сестер – короткие, емкие фразы, каждая из которых была выстрадана и проверена жизнью: «Терпение – это тоже молитва», «Не осуждай, даже в мыслях: осуждение сушит душу, как ветер сушит траву», «Люби даже тех, кто делает тебе больно: в них Христос приходит испытать твое сердце». На полке маленькая коробочка, обитая потемневшим бархатом. В ней хранится нательный крестик матушки – простой, без украшений, с едва заметной царапиной на боку. Рядом лежит лоскуток ткани от ее монашеского облачения. В этой простоте ощущается присутствие чего‑то вечного, не подвластного времени.

Можно удивиться количеству мемориальных вещей, к которым прикасались руки схиигумении Фамари, и наш экскурсовод сестра Севастиана пояснила: «Когда скит разорялся, его прихожане разобрали по домам все то, что напоминало о матушке. Прошли годы, и один за другим предметы стали возвращаться, хотя принадлежали уже следующим поколениям».

Здесь становится понятно: музей – не про прошлое. Он про то, как святость рождается в обыденности. В этих простых вещах была целая жизнь: радости и потери, сомнения и победы, слезы и тихие улыбки. Здесь не нужно много слов – каждая вещь говорит сама за себя.

Выйдя из кельи-музея, мы остановились на крыльце. Солнце клонилось к закату, окрашивая купола Серафимо‑Знаменского скита в теплый медовый цвет, и длинные тени ложились на землю, словно тихие молитвы, уходящие в небо. В душе оставалось чувство, будто мы не просто увидели старые вещи, а прикоснулись к чему-то живому – к той самой любви, о которой говорила матушка Фамарь. И теперь она живет не только в этих стенах, но и в сердце каждого, кто приходит сюда, чтобы услышать тихий голос прошлого и найти в нем ответ для сегодняшнего дня.

Закончим очерк о подмосковном ските фрагментом стихотворения матушки Фамари:

Мне снился сон однажды чудный

Сон необычной красоты

С дерев листвою изумрудной

И все цветы… цветы… цветы…

И было их так много, много

Роскошных пышных тех цветов.

Тонула словно в них дорога,

Красы их выразить нет слов!

Головки лилий белоснежных

На длинных стройных стебельках

И масса роз душистых нежных

С росой на свежих лепестках,

Гортензий шапки, словно пена,

Настурций ярких огоньки

И золотистая купена

Цвели по берегу реки<…>

И верю я, –  в стране небесной,

В стране добра и красоты,

В стране поистине чудесной

Я вновь увижу те цветы…

(из стихотворения «Сон сестры Клеопатры»)

P. S. 23 июня в Скорбященском женском монастыре праздновалась память преподобноисповедницы Фамари (Марджановой), и теперь в обители есть частица ее мощей.

Материал подготовила В. Чемезова,

заведующая архивным отделом монастыря

(72)